n e w s f r e i

Здесь все дверки очень понравились, и из нумерованных, пожалуй, хочется отметить 30-ю и 2-ю. А также 64-я и иные полуросликовые - тоже весомо хороши. Но дверка "трамвайная" - ах, и ещё раз ах! - затмевает собою всё выше и ниже сказанное. Почему?

А вот сейчас поглядим.

Вот ты трамвай, да? (ничего личного, не Венеция чай)

И, вот, ты - трамвай. И ты-трамвай - вдруг видишь впереди себя эту дверцу, поначалу в отдалении, и ты, само собою, сильно радуешься этому перспективному виду вперёд и вниз. Дверь же. Открытая, причём. И, вот, в радостном таком-то возбуждении, ты прямо с горы - начинаешь усиленно к ней разбегаться. И - да - ты уже бе-, не обращая внимания, -жишь. И ты - бежишь. Бежи-ииишь. И-ииииииишь! И колёсами перебираешь, в общем-то, со всей дури почти. И ты вжи-вжи, вжи-вжи-вжи, вжи-вжи-вжи-вжи. Бежишь, металлом по металлу, но как будто уже над ним. И всё быстрей, всёбыстрей, всёбы. Но - чух! - чух-пых! - тормозить-то тебе тоже нужно, хотя и не обязательно. Да, но что если вдруг кошка какая белая, или корова, или бык? Вот именно. Они ж все священные животные почти, даже за пределами корриды, и отвечай перед ними потом на все трамвайные вопросы по существу и откровению. Да и вписаться-то в дверцу прямо на бегу - кому оно сегодня надо? Белому пароходу? Правильно. Только трамваю того и надо. Только этого ему, тунцу этому серебристому* и надо, собственно. И вот тогда, осознав себя не полным ещё идиотом-трамваем, ты начинаешь тормозить прямо на своём бегу, продолжая приближаться к той самой дверце, встреча с которой уже неизбежна, и, вот, постепенно ты даже начинаешь приподнимать свои передние, чтобы сохранить хоть какое-нибудь подколёсное равновесие, но дверца-то уже совсем рядом, и тогда ты опускаешь свои передние, чтобы не снести кому-нибудь едущую на тебе крышу высокого напряжения, а затем ты приземляешь эти свои передние точнёхонько на рельсы, и тормозя уже, кажется, одними задними, вбегаешь-таки в эту распахнутую перед тобою дверь - чух-пых! - и, горделиво замедляясь, покачиваешь собственными, вздохнувшими от облегчения, дверными жабрами, изображая собою холёный антикварный паровой трамвай, пока не появится небо на том конце туннеля, для какового неба ты снова прикинешься вполне естественным себе, простым таким, современным таким трамваем, вполне себе электрическим таким. Пых (чух). Ага, и ведь поместился опять. Бывает же.

Ещё б не бывать.
______________________

Или, вот, 64-я дверца, например.

Ведь тут же театр теней какой-то, прямо в дверях.

И тут уже на входе - всё сразу есть. То есть, снаружи на входе - ты всё ещё плечистый папа-Карло-баскетболист, марионеточно вздрагивающий при каждом неосторожном подтягивании его к небу за дождевые ниточки, а внутрь сунешься - ни дать, ни взять, свой собственный сынишка-буратишка-пигмей. Ей-ей? Ей-ей-ей. И весь худой ведь, как полено. Весь, абсолютно весь. Худой, ой-ой-ой. Непорядок? Ну, да, непорядок. И тогда ты любопытно суёшься туда, в дверь, и тут же удивлённо трясёшь головою, и высовываешь себя обратно: а где же папа - где он? Где папа-Карло-баскетболист?! Ист? Дас ист. И весь прочий вест - мгновенно исчезает отсюда куда подальше, а зато руки опять на месте, и ноги - здесь. И ноги? И ноги. И они особенно важны в этом одеревеневшем теле, и их даже мерять заново незачем. Да и мерять-то их нечем прямо здесь, когда ты и так уже почти весь - на рельсах, будто протянутых по замкнутому какому-то кругу ради быстрейшей смены городских панорамных декораций. Стоишь-сидишь-едешь-с-крыши, не понимая ни капли собственного роста. И тогда ты снова предпочитаешь сунуть свой нос вовнутрь, в дверь, и опять - ой-ай - да вот сколько ж во мне этого самого? Этого самого. Роста, то есть. И всем носом - туда, в дверь, туда-обратно. И - всё повторяется. И всё опять видно как на ладони, потому что если ты весь снаружи ещё, то носа твоего тебе не видно почти, а зато когда чуть-чуть вовнутрь двери его засунешь - растёт, мерзавец. Растёт, -ёт. А вот ещё и вся голова уже внутри - и уже полфута носа впереди неё, нате вам. Как деревяшка сбруева, ага. И ни капельки не смешно. Потому что если ещё и туловище внутрь добавить - так нос уже до целого фута вперёд, как. Как? Да никак. Но вот так и мотаешь себе головою несколько минут подряд прямо на входе, туда-обратно, пока, наконец, не замечаешь всю эту ткань. Как её там - "холста"? Ну, в общем, парусина такая, до ветра хожая, на паутину чем-то похожая. И, вот, вся эта ткань, которую ты уже битый век протыкаешь своею тупою головою, вся эта ткань, на которой нарисована сама дверца, вместе с её, дверцы, содержимым, тебе вдруг становится видимой, а сам ты ей - нет. Потому что ходить через рисованные двери - это уж не нам-то, не-невидимкам, извините, не привыкать.

А и к Вам-то?
И к нам-то.

1-17 июня 2006
________________
* о цвете трамвая ошибочно написано ещё до публикации реального фото того трамвая, оказавшегося рыжим, как тунец, в чьём боку отражается предзакатное солнце из мульфильма о детских конопушках